21:47, 12-04-2014

Яндекс:
И.о. президента Украины созывает экстренное заседание СНБО
Путь сайта: Интересное А вы знали?

А вы знали?

ЧЕМ МОЗГ ЧЕЛОВЕКА ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ МОЗГА ОБЕЗЬЯН?

E-mail Печать PDF
 Участок коры мозга, который у человека отвечает за долгосрочное планирование, не имеет аналогов у обезьян.

Если верить нейробиологам и зоопсихологам, приматы становятся всё больше похожи на людей: они и в зеркале себя узнают, и языковые знаки понимают, и, например, когда нужно понять внутреннее состояние другого, мозги у нас работают одинаково. Успехи науки тут таковы, что со дня на день только и ждёшь сообщения, что где-то в недрах Африки нашли государство обезьян — с собственным языком и ремёслами, парламентом и правительством. 

Впрочем, по целому ряду когнитивных черт обезьяны, даже высшие человекообразные, недотягивают до человека. Например, вряд ли мы внезапно обнаружим, что приматы могут планировать будущее подобно нам, с осмыслением прошлого, анализом и синтезом данных, с принятием далекоидущих решений. При этом мы ведь не только планируем, мы ещё и довольно гибко относимся к таким предсказаниям, меняя наши прогнозы и решения по ходу меняющейся ситуации. И было бы логично предположить, что область мозга, которая отвечает у человека «за будущее», уникальна, не имеет аналогов у прочих приматов. 

Исследователям из Оксфорда (Великобритания) как раз удалось такое нейроанатомическое отличие обнаружить: они сравнили строение вентролатеральной префронтальной коры у 25 взрослых людей и у 25 макак. Вентролатеральная кора есть только у человека и приматов, и отвечает она за целый ряд высших когнитивных процессов. Некоторые её участки, как считается, имеют отношение к развитию наркотической зависимости, навязчивого поведения, синдрома дефицита внимания. Если вентролатеральная кора повреждается — к примеру, при инсульте или при нейродегенеративном расстройстве, — у человека нарушается речь. 

Мэтью Рашворт (Matthew Rushworth) и его сотрудники разделили вентролатеральную кору на 12 участков, которые можно было одинаково определить у любого человека и сопоставить их с такими же участками в мозге макак. Каждый из участков был связан с остальным мозгом, и рисунок этих связей был для каждой выбранной зоны вентролатеральной коры строго индивидуальным. Особенности таких «путей сообщения» определяли специфику работы разных областей вентролатеральной коры, и по характеру связей эту самую дюжину участков как раз и можно было выделить. 

Когда мозг людей сравнили с мозгом макак, оказалось, что у обезьян можно найти аналоги 11 из 12 участков человеческой вентролатеральной коры. Уникальным у человека оказался лишь один фрагмент, отвечающий за стратегическое планирование, принятие решений и многозадачность.

Иными словами, анализ взаимосвязей вентролатеральной коры c другими областями мозга показал, что область долгосрочного планирования у человека не имеет аналогов у макак. Ну и попутно выяснилось, что у людей префронтальная кора сильнее связана со слуховой, что, скорее всего, говорит об огромной роли речи и языка в нашей жизни. 

Разумеется, есть большое искушение объявить этот участок коры своеобразным отличительным знаком человечества. Однако не исключено, что могут быть и другие «отличительные знаки», а кроме того, для полной уверенности нужно убедиться, что всё это справедливо и для других высших человекообразных обезьян. 
http://compulenta.computerra.ru/chelovek/neirobiologi..

ЧТЕНИЕ РОМАНОВ НАДОЛГО МЕНЯЕТ МОЗГ

E-mail Печать PDF
__________________________________.jpg Длительное погружение в художественную реальность производит долговременный эффект на мозг. Изменения в некоторых его участках, спровоцированные чтением романа, остаются с нами даже тогда, когда мы уже оставили книгу.

Мы знаем, что благодаря своей пластичности мозг может адаптироваться под текущие задачи, особенно если эти задачи повторяются много раз: нейронные цепи перестраиваются так, чтобы действовать как можно эффективнее. Однако пластичность мозга срабатывает не только при усовершенствовании профессиональных навыков — сильные впечатления тоже могут в буквальном смысле оставить свой след в мозге. Считается, например, что сильный, постоянный стресс в раннем возрасте, когда мозг ещё особенно пластичен, способен сказаться в зрелости. (То есть известная психологическая концепция о том, что детские впечатления аукаются нам всю жизнь, постепенно обрастает нейробиологическими доказательствами.) 

Но стресс и повторяющиеся профессиональные задачи — это довольно очевидные стимулы, так что в конце концов исследователи задумались над тем, могут ли влиять на функционирование и структуру мозга некие более тонкие и сложные раздражители. Понятно, что одни из самых изощрённых и сложных раздражителей относятся к эстетической сфере. Собственно, воздействие изящных искусств (в самом широком смысле) на человека всегда волновало учёных и философов. Вот, к примеру, не так давно психологи выяснили, что чтение высокой литературы способствует эмпатии.

Тут можно было бы сказать, что осталось лишь дождаться нейробиологов с их всемогущим фМРТ, однако и нейробиологи относительно давно интересуются такого рода экспериментами, которые позволяют понять, как эстетические переживания влияют на работу мозга. Удалось, в частности, выяснить, что при чтении в мозге активируются некоторые специальные участки, причём реакция на прозу отличается от реакции на поэзию. 

Но в большинстве таких работ речь идёт о кратковременном эффекте от чтения, ограниченном малой формой произведений. Исследователи из Университета Эмори (США) захотели выяснить, остаются ли в мозге какие-то долговременные следы после длительного непрерывного чтения. Сказано — сделано: Грегори Бернс (Gregory Berns) и коллеги пригласили 21 добровольца поучаствовать в эксперименте и заставили их в течение 9 дней читать роман Роберта Харриса «Помпеи». Судя по описанию, сюжет в книге довольно распространённый: главный герой предчувствует опасность и пытается предупредить других, которые эту опасность в упор не видят (речь, понятно, идёт о Везувии); всё это сдобрено, как полагается, любовной линией. 

Впрочем, сами исследователи объясняют свой выбор «сильными повествовательными достоинствами книги», в которых есть драматизм, напряжение и пр. Так или иначе, испытуемые каждый день ходили в лабораторию, где у них сканировали мозг, после чего им давали прочесть 30 страниц из романа. Участников эксперимента также просили почитать на ночь, а на следующее утро проверяли, «усвоили» ли они очередной кусок. Само же сканирование проходило без чтения, то есть мозг в это время не был занят (насколько это возможно для нашего мозга). 

Как пишут авторы работы в Brain Connectivity, регулярное чтение усиливало нейронные связи в левой височной коре, участвующей в анализе языка. Исследователи особо отмечают, что усиление этой зоны наблюдалось даже в спокойном состоянии, на следующее утро после вечернего общения с романом и до утреннего сеанса чтения. Авторы сравнивают это с мышечной памятью, когда к мышцам возвращается былая сила, даже если человек долго не тренировался. 

Кроме того, у читателей отмечалось усиление первичной сенсомоторной коры, которая отвечает за чувство собственного тела. Известно, что сенсомоторная кора может активироваться не только при реальных движениях, но и под действием воображения — то есть когда мы думаем, например, о велосипедной прогулке. В случае с романом, как полагают авторы работы, произошло погружение читателей в героя, и перемещения древнего римлянина заставляли реагировать эту самую сенсомоторную кору. Получатся, что выражение «почувствовать себя в чужой шкуре» в этом случае не такая уж фигура речи, как может показаться, — мозг действительно может «влезть в шкуру» выдуманного героя. 

И, что особенно важно, все эти мозговые изменения сохранялись даже спустя пять дней после того, как роман дочитывался до конца. А это однозначное свидетельство в пользу долговременного действия чтения на мозг.

Правда, как долго вообще держится «эффект романа», пока что загадка, как и то, окажет ли такое действие на мозг книга с другими характеристиками — к примеру, без обилия сюжетных поворотов, но с насыщенной «внутренней жизнью» героя. 

Тут можно вспомнить исследование, о котором мы писали в начале года и в котором удалось найти связь между стилистическими изысками поэтического текста и активностью мозга. Но в той работе речь шла опять же о кратковременном эффекте. Так что вопрос, может ли хороший стиль надолго повлиять на нейробиологию мозга, пока открыт. 

Зловещая тень Петербурга

E-mail Печать PDF
 

«31 спорный вопрос» русской истории: как Россия из спасителя Европы превратилась в ее жандарма

Наступление XIX века в отечественной истории ознаменовалось чередой событий, в одно и то же время ставших для России ее звездным часом — и на десятилетия вперед предопределивших глубокий кризис ее внешней и внутренней политики. Победа над Наполеоном в одночасье возвысила международный статус империи и сделала Россию ведущей европейской державой. Однако внутри страны эта же победа вызвала к жизни процессы, из-за которых через три десятка лет из спасителя Европы Россию переименуют в ее жандарма. «Лента.ру» продолжает изучать спорные вопросы по истории, из ответов на которые должен быть составлен единый школьный учебник. Пункт номер 13 гласит: «Оценка роли России в системе международных отношений в XIX — начале XX веков».

Триумфально въехавшие в 1814 году в Париж русские казаки обеспечили императору Александру I такой международный авторитет (даже парижане встречали российского самодержца восторженными криками), что он счел себя ответственным за спокойствие и мир во всей Европе. Образцом для всеобщего мира, как полагали в Санкт-Петербурге, могли бы стать внутренние российские порядки. Или, по крайней мере, порядки, существовавшие в соседних Австрии и Пруссии, помогавших России воевать против французов. В итоге триумфаторы создали Священный союз, который должен был оберегать европейские монархии не только от народных выступлений, но и от появления выскочек наподобие «корсиканца», способных вмиг изменить расстановку сил на политической сцене Европы, а значит и всего мира.

Но этим логика того, что именно Россия, Пруссия и Австрия сформировали самое реакционное на тот момент межгосударственное объединение, не исчерпывается. Все названные государства в тот период, наступивший после разгрома Наполеона, хоть и пребывали в статусе супердержав (к Пруссии это определение можно применить лишь с натяжкой), тем не менее переживали не лучшие времена — политические и социальные реформы в них или не проводились вообще, или буксовали, тормозя развитие экономики, которая уже не поспевала за динамично развивавшимися Францией и Англией. В России еще господствовало крепостное право, а Австрия хоть и отказалась от него полвека назад, по-прежнему культивировала старые порядки, основанные на идеях абсолютизма.

Поначалу Священный союз в большей степени носил имиджевый характер, нежели был реальной политической силой. Все поменялось, когда в 1825 году на престол взошел Николай I. Начав свое царствование с устранения внутренней угрозы (вслед за подавлением восстания декабристов было создано Третье отделение), император довольно быстро столкнулся с угрозой внешней: в 1830 году во Франции произошла июльская революция. Узнав, что в ответ на отмену конституции Карл X был смещен с трона, Николай воскликнул: «Никогда, никогда не могу я признать того, что случилось во Франции!» Памятуя, чем может закончиться смена власти в Париже (воспоминания о Наполеоне были еще очень свежи), он даже начал готовить поход против мятежников, но русского императора подвели союзные Австрия и Пруссия, не пожелавшие участвовать в карательной операции.

Возникновение в Европе очага революции не давало Николаю покоя — особенно после того, как в 1830-1831 годах ему пришлось усмирять восстание в Польше. России срочно требовались идеи, способные защитить ее от либеральных поползновений с Запада. И такой ответ, аккумулировавший все старорежимные, еще дедовские концепции государственного устройства, вскоре был найден. Подсказал его президент Императорской академии граф Сергей Уваров, едва ли не больший реакционер, чем сам Николай. К 1833 году, когда Уваров был назначен министром народного просвещения, он сформулировал теорию, быстро получившую статус идеологии. В ее основу граф положил знаменитые «великие государственные начала»: православие, самодержавие, народность.

Николаю как нельзя лучше подходила предложенная Уваровым теория: превознося отечественные ценности, ставшие особенно актуальными по итогам победы над Наполеоном, она всячески принижала западные либеральные устремления, которые постепенно выходили на государственный уровень в наиболее прогрессивных странах — Англии, той же Франции, США. Сам граф спустя годы после ее провозглашения писал: «Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения».

Вооружившись столь непримиримой теорией и запретив молодым подданным выезжать за границу на учебу («Чему там учиться? — вопрошал Николай. — Наше несовершенство во многом лучше их совершенства»), император все же поначалу особо не пытался влиять на происходившее в Европе. Новый французский король Луи-Филипп I — главный возмутитель спокойствия в Европе — довольно быстро отвернулся от революционных идей и стал ненавистен собственному народу, так что Николай, хоть и нехотя, но смирился с его пребыванием на троне.

Ситуация изменилась в середине XIX века, когда Европу захлестнула новая волна революций. Среди прочих затронутыми оказались Франция, Австрия и Пруссия. Николай был в ярости: только-только установившийся было порядок рушился вновь. «Гёте! Эта ваша гнусная философия, ваш гнусный Гёте, ни во что не верующий — вот причина несчастий Германии!... Это ваши отечественные головы — Шиллер, Гёте и подобные подлецы, которые подготовили теперешнюю кутерьму», — потеряв контроль над собой, кричал император на камердинера императрицы Александры Федоровны, немца по национальности.

В ответ на перевороты и народные волнения Николай выпустил знаменитый манифест 1848 года: «Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных Нам Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и Нашей, Богом Нам вверенной России. Но да не будет так!»

Николай, противопоставивший всему западному идеи православия и самодержавия, органически не мог принять происходившего в Европе. Фрейлина цесаревны Александры Федоровны Анна Тютчева, дочь поэта Федора Тютчева, писала про императора так: «Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, искоренить во что бы то ни стало».

В 1848 году отчаянно цеплявшийся за свои убеждения Николай отправил 100-тысячную армию во главе с Иваном Паскевичем на подавление венгров, восставших против Австрии. По итогам именно этого похода, который вызвал в либеральных кругах сильное возмущение, император получил прозвище «жандарм Европы». Кроме того, поскольку не самые удачные маневры Паскевича, бесцельно гонявшего свои войска по венгерским степям, были очень высоко оценены в Вене, то и в Санкт-Петербурге, по мнению историков, воцарилась ничем не оправданная уверенность в отличном состоянии русской армии. В конечном итоге, эта самонадеянность стала одной из причин поражения России в Крымской войне.

Но останавливаться на достигнутом вошедший во вкус Николай не собирался. Как вспоминал генерал Дмитрий Остен-Сакен, в беседе с ним царь как-то обмолвился: «То, что сделал я с Венгрией, ожидает всю Европу».

Вопреки угрозам, ничего подобного императору сделать не удалось, однако влияние Петербурга на Западе оставалось ощутимым, хотя все чаще оно воспринималось с раздражением. Когда в 1849-1850 годах, без применения военной силы, Николай предотвратил образование объединенной Германии и заставил Пруссию уступить спорные княжества Дании и Австрии, в Европе стали раздаваться голоса, призывавшие осадить зарвавшегося российского императора. «Когда я был молод, то над континентом Европы владычествовал Наполеон. Теперь дело выглядит так, что место Наполеона занял русский император и что, по крайней мере в течение нескольких лет, он, с иными намерениями и иными средствами, будет диктовать законы континенту», — писал в 1851 году немецкий барон Кристиан Фридрих фон Стокмар, посвященный в тонкости многих политических хитросплетений в Европе.

Второй раз применить военную силу Николай решился только в 1853 году: его целью стала слабеющая Османская империя. И здесь императором отчасти двигало прежнее желание ослабить влияние европейских либеральных веяний на турок, последние султаны которых периодически предпринимали не самые удачные попытки реформировать страну, глубоко увязшую еще в XVI веке. Нанеся удар по османам, Николай надеялся сыграть на опережение — оставить Стамбул в глухом средневековье и лишить ненавистную ему Францию возможности захватить Египет и Сирию, к которым Париж присматривался еще со времен Наполеона. Однако уверенность в собственном превосходстве сыграла с Николаем злую шутку. Он не сомневался, что сумел рассорить Францию и Англию, которые поодиночке не стали бы защищать турок от русских. На деле же все оказалось не так.


Более того, даже Австрия, этот верный союзник России по насаждению в Европе старорежимных порядков, несмотря на все чаяния Санкт-Петербурга, фактически поддержала в Крымской войне противоположную сторону. «Что касается Австрии, то я в ней уверен, так как наши договоры определяют наши отношения», — говорил Николай I после того, как армия Паскевича подавила выступление венгров. На деле же оказалось, что и Вену тяготят жандармские методы российского императора, тем более что австрийцы традиционно опасались усиления влияния России на Балканах в случае поражения турок.Чувствуя исходившую со стороны Петербурга опасность, Лондон и Париж, которым выходки русского «жандарма» уже давно стояли поперек горла, договорились в случае необходимости дать ему отпор. В результате, когда Николай самонадеянно отправил эскадру к Константинополю, навстречу ему вышли английские и французские корабли. До окончания Крымской войны Николай не дожил: в 1855 году он умер от воспаления легких. Мир на унизительных условиях заключал уже его наследник Александр II, не заинтересованный в конфронтации с Западом.

Несмотря на то, что Россия все еще вселяла в европейцев страх, ее поражение в Крымской войне стало закономерным итогом политики, избранной Николаем I. Приняв империю, все еще пребывавшую в состоянии эйфории после победы над Наполеоном, император вознамерился диктовать свою волю всем европейским державам. Однако, попытавшись приспособить патриотический подъем к реакционной повестке внутри страны, Николай быстро израсходовал весь его потенциал. Навязчивый государственный патриотизм не только превратил империю в пугало для европейцев, но встал на пути общественно-политического развития самой России, что в конечном счете сказалось и на ее некогда непревзойденной военной мощи. Поражение в Крымской войне стало далеко не последним в истории империи.

Валентин Маков специально для http://lenta.ru/articles/2013/12/30/police/ 

Почему животные не улыбаются?

E-mail Печать PDF
1268483441_1263215889_little_animals_01.jpgУже не первый раз мне попадается вопрос, который приходится «перевернуть с головы на ноги»: на самом деле животные улыбаются и даже смеются. Поэтому правильнее была бы такая форма вопроса: «Почему животные и люди улыбаются и смеются?». На этот вопрос я и попробую ответить. Должен только предупредить: по поводу природы смеха человека написаны тома.
Поэтому на исчерпывающий ответ читателю не стоит рассчитывать. В основном я расскажу о точке зрения сравнительной этологии (науки о поведении животных) на природу улыбки и смеха.

А улыбка ли это?

Очень важный отправной пункт — договориться, что можно считать у животных улыбкой или смехом. За эталон сравнения мы берем человеческую улыбку и человеческий смех. В биологии одинаковыми терминами принято называть гомологичные структуры — например, органы, которые уже имелись у общих предков сравниваемых видов. Скажем, гомологичны друг другу (как передние конечности) крыло птицы и рука человека. Кроме органов, гомологичными могут быть и унаследованные от общих предков гены. Очевидно, что кроме органов и генов могут быть гомологичными и многие формы поведения — они ведь тоже наследуются.

Для органов хорошо разработаны критерии, помогающие установить их гомологию. Для генов такой критерий — сходство их нуклеотидных последовательностей. Но как же установить, гомологичны ли улыбка человека и оскал зубов шимпанзе или собаки? Может быть, они только внешне похожи? Даже если они демонстрируются в сходных ситуациях и выполняют похожую роль, они вполне могли возникнуть независимо (биологи называют такие признаки аналогичными). Тогда обезьянью «улыбку», конечно, можно так называть (как мы называем крылом и крыло птицы, и крыло бабочки) — но всё-таки надо помнить, что это нечто совсем другое, чем человеческая улыбка.

Однако некоторые критерии, разработанные для выяснения гомологии органов, годятся и при определении гомологии форм поведения. Так, если, при всём несходстве форм поведения у двух видов, между этими двумя формами можно найти ряд промежуточных форм поведения у других, родственных видов, то это сильный довод в пользу их гомологии. Если за две формы поведения отвечают сходные цепи нейронов мозга — это тоже довод в пользу их гомологии (например, гомологичен чесательный рефлекс у всех наземных позвоночных — от лягушек до собак). Сейчас появились и другие возможности устанавливать гомологию поведенческих актов. Даже не зная точных нейронных цепей, можно установить, какие участки мозга активируются при том или ином поведении (для этого используют, например, позитронно-эмиссионную томографию). Иногда удается даже узнать, какие гены отвечают за конкретную форму поведения — например, какие из них начинают активнее работать и производить белки при определенной форме поведения.

Так вот, с помощью разных методов установлено, что орангутаны, шимпанзе и гориллы точно и улыбаются, и смеются. Вероятно, улыбаются и смеются собаки. Что совсем уж неожиданно — почти наверняка смеются крысы. Когда это открыли, ученые долго не хотели этому верить. Но сейчас это общепризнанный факт.

Покажем друг другу зубы!

Младенцы начинают улыбаться даже в том случае, если родились глухими и слепыми. У нормальных младенцев так называемая «социальная улыбка» появляется к концу первого месяца жизни в ответ на вид человеческого лица (или его нарисованной схемы). Эти данные показывают, что улыбка — врожденная форма поведения (хотя впоследствии и регулируется произвольно).

То же можно сказать и о смехе. Такие врожденные формы поведения человека почти всегда можно найти и у его ближайших родственников, приматов.

И люди, и животные улыбаются, когда хотят продемонстрировать друг другу дружелюбие. При этом улыбка — оскаленные зубы! — вроде бы должна восприниматься как угроза. И действительно, бывает ведь «зловещая улыбка», «издевательский смех» или «торжествующий смех» победителя над побежденным. Но обычная улыбка воспринимается прямо противоположным образом — как «дружелюбный оскал». Показывая зубы, улыбающийся как бы говорит адресату: «Вот как я мог бы с тобой поступить, но не поступлю!» (эту идею высказал великий этолог Конрад Лоренц). Так что улыбка — это ритуализованная угроза, превращенная в приветствие. Еще можно было бы назвать ее «укус без укуса». Между улыбкой и укусом есть и промежуточные формы поведения: например, при «игре со щекоткой» щенки и многие дети в возрасте 2–3 лет демонстрируют, кроме улыбки и смеха, «игровые» укусы.

Смех животные чаще всего используют при шуточном нападении — например, при игре, когда партнеры щекочут друг друга или один щекочет другого. (Почти всегда в этой ситуации смеются и люди.) Человекообразные обезьяны от щекотки издают звуки, довольно похожие на человеческий смех. В частности, звуки издаются и при вдохе, и при выдохе (у людей звуки обычно издаются на выдохе, а у человекообразных обезьян почти во всех случаях — только на вдохе). Интересно, что при смехе люди не произносят букв и слогов (ученые говорят, что при этом отсутствует артикуляция). Связано это прежде всего с тем, что при смехе работа центров речи у человека подавляется.

А вот смех крыс просто так услышать нельзя. Они смеются слишком тоненько — издают ультразвуки частотой 50 кГц. Обычно смеются крысята — во время игры или когда приглашают друг друга поиграть.

Зачем улыбки и смех нужны животным?

Улыбки и смех характерны для социальных (общественных) животных, которые при драках могут нанести друг другу серьезные травмы. Как правило, они тормозят агрессию, служат средством умиротворения. В играх с шуточным нападением смех сигнализирует, что это — игра, что нападающий не будет кусаться по-настоящему. При этом очень важно, чтобы сигнал был понятен — недаром и люди самых разных культур обычно легко отличают искреннюю улыбку от угрожающего оскала. Доказано, что лучше это получается у «изгоев», которым особенно важно наладить контакт с соплеменниками.

Конечно, у людей (а может быть, и у животных) улыбка и смех могут выполнять множество других функций (прочитать о них можно, например, в книге А. Г. Козинцева. Человек и смех). Я упомяну только о нескольких из них.

С часто смеющимися крысами охотнее общаются и играют их сородичи. Яак Панксепп (Jaak Panksepp), открывший смех у крыс, так описывает его возможные функции: «Смех — признак хорошего характера и умения ладить с окружающими; поэтому часто смеющиеся крысы воспринимаются как хорошие партнеры для игр, а такие игры иногда могу кончаться и размножением. Смех — признак психического здоровья, как пышный хвост павлина — признак его физического здоровья». То есть предполагается, что смех играет роль при половом отборе. Кажется вполне правдоподобным, что и юмор у людей развился под действием полового отбора.

Показано, что частота смеха у крыс — хороший показатель не только психического, но и физического здоровья. Видимо, связь здесь двусторонняя: «довольные» крысы чаще смеются, но и сам частый смех полезен для здоровья. Человека это тоже касается. И у человека, и у животных в одни и те же, достаточно древние, отделы мозга «впечатаны» основные эмоции. К ним можно отнести и удовольствие. Когда животное получает положительные стимулы (например, ест вкусную пищу), включается «система вознаграждения». Активируются определенные нейроны, выделяющие нейромедиатор дофамин. По-видимому, животные, как и люди, испытывают при этом положительные эмоции. Так вот, эта система включается и у людей, и у животных при смехе (даже от щекотки!). Чтобы их пощекотали, крысы готовы выполнять те же задания, что и для получения пищевой награды, — нажимать на рычаг или проходить лабиринт. При этом, по-видимому, при еде и при смехе в клетках мозга активируются похожие гены.

Недавно было показано, что другая популяция выделяющих дофамин нейронов в подкорковых структурах мозга реагирует не на положительные стимулы, а на новизну или неожиданные события. Интересно, что в таких ситуациях (например, попав в незнакомую клетку или встретившись с незнакомой крысой) крысы часто смеются! Возможно, их смех в таких ситуациях можно сравнить с «нервным смехом» у человека. А нервный смех часто помогает «разрядить эмоции» — например, после испуга или напряжения...Можно предположить, что подобные механизмы задействованы и в восприятии юмора — ведь часто шутки и анекдоты вызывают смех именно из-за неожиданного развития событий! Хотя, конечно, в восприятии юмора участвует и кора мозга.

Интересно, что дофамин выделяется даже тогда, когда мы улыбаемся «нарочно», то есть когда ничего радостного или смешного не происходит. Этот и многие другие примеры показывают, что не только «лицо — зеркало души», но и «душа — зеркало лица». Поразительно, как точно эти научные результаты предвосхитил философ И. Кант:

«Детей, особенно девочек, нужно в раннем возрасте приучать к непринужденному смеху, ибо веселое выражение лица постепенно отражается и на внутреннем мире и вырабатывает расположение к веселости, приветливости и благосклонности ко всем».

Почаще смешите своих детей — и нам всем станет веселее жить, когда они вырастут!

Сергей Глаголев

Похититель Европы

E-mail Печать PDF
pic_323166c4e10034cba64a9d4bd80e0abd.jpg«31 спорный вопрос» по истории: Петр I и модернизация Государства Российского.

«31 спорный вопрос» российской истории, ответы на которые должны быть включены в единый школьный учебник. Девятый вопрос в этом списке звучит так: причины, особенности, последствия и цена петровских преобразований. В качестве «ответа» читателю предлагается взглянуть на петровскую эпоху критически, в отрыве от личности самого Петра.

Петр I — из немногих персонажей русской истории, которого даже по портрету безошибочно узнает любой образованный человек из другой части света. Эталонный государь-реформатор, прорубивший «окно в Европу» и поотрезавший русским бороды. Сто-двести лет назад Петра было принято считать попросту основателем России. Виссарион Белинский, например, сетовал, что отечественные историки слишком много внимания уделяют «Рюрикам, Олегам, Игорям и им подобным», тогда как этот «баснословный период» заслуживает лишь «коротенького рассказа на нескольких страничках», а собственно история России начинается лишь с Петра.

Даже те мыслители, которые Петра не любили, признавали в нем титана, сдвинувшего «тектонические плиты» русской истории. Скажем, основоположник славянофильства Алексей Хомяков был, в общем, согласен, что именно Петр основал современную ему Россию — страну, все бытие которой определялось «разрывом между властью и землей». Другой славянофил, Иван Аксаков, писал, что Петр основал страну «подобий», где просвещение, убеждения, самая идентичность («народность») — не более чем жалкие подражания чужеродным образцам.

Но был ли Петр фигурой такого мифологического масштаба? Так ли были фундаментальны и радикальны совершенные им преобразования?

За окном

Во второй половине XVII века, накануне воцарения в России Петра, Европа вступила в новый блестящий период. Это была эпоха бурного освоения новых континентов, эпоха абсолютизма и меркантилизма, эпоха великих империй и глобальной торговли. Это эпоха Ньютона и Лейбница, Баха и Генделя, Мольера и Расина, эпоха науки и разума. На горизонте уже маячило Просвещение.

Русское государство, соседствуя с этой цивилизацией, жило в другой исторической эпохе. В 1687 году, когда Исаак Ньютон опубликовал «Математические начала натуральной философии» —труд, в котором сформулированы три закона механики и закон всемирного тяготения, — в России едва ли нашелся бы хоть один человек, который был бы в состоянии осилить эту книгу. Даже если бы «Начала» добрались тогда до Москвы, их и прочесть-то смогли бы очень немногие: латынью, международным языком науки, владела лишь горстка людей.

Политически Россия давно уже была вовлечена в европейские дела: она принимала деятельное участие в Тридцатилетней войне (1618-1648) и регулярно вступала в различные коалиции. В частности, с 1686 года она, вместе с Австрией, Польшей и Венецией, состояла в Священной лиге, созданной для борьбы с Турцией. На протяжении всего XVII века Россия регулярно воевала со Швецией за выход к Балтике, с Турцией — за выход к Черному морю, с Польшей — за земли, которые считала исконно русскими (в частности, за Смоленск и Киев).

Экономически Россия в XVII веке, как и в предшествующие века, была надежно привязана к Европе: ключевой статьей доходов была международная торговля пушниной, монополизированная государством. Зависимость России от экспорта сибирских мехов во многом походила на гораздо более позднее «ресурсное проклятье» — зависимость от экспорта нефти и газа. Необходимость постоянно наращивать экспорт пушнины была двигателем освоения Сибири в XVI-XVII веках.

При этом спрос на сибирского соболя неуклонно снижался по мере освоения англичанами и французами Северной Америки, откуда поступала знаменитая черная норка. В 1670 году на территории нынешней Канады возникла Компания Гудзонова залива — огромное и высокоэффективное коммерческое предприятие, вскоре наладившее поставки американского меха в Европу по морю. Русские, которым приходилось возить пушнину сухим путем через пол-Евразии, не могли выдержать конкуренции, и казна теряла, по разным оценкам, от четверти до половины доходов.

В течение XVII века русские правители чем дальше, тем больше убеждались в том, что так больше жить нельзя. Войска делались все менее эффективными, особенно по сравнению с первоклассными европейскими армиями (например, шведской). Необъятную территорию было практически невозможно контролировать, необозримую границу невозможно было охранять. Сухопутная торговля хирела, теснимая морской, в которой Россия, запертая в глубине континента, участвовать не могла. Да и отставание в сфере просвещения было все более очевидно: самые интересные книги, самые примечательные произведения искусства, самые впечатляющие достижения науки и техники, самые интригующие философские идеи — все это приходило с Запада.

Решая эти проблемы, Петр и проводил свои реформы, из которых главными признаны военная, налоговая и административная. Именно при нем Россия утвердилась на море, возникли новые города, новые промышленные предприятия, ему же приписывается «заведение» в России науки и образования.

33 года войны

Реформировать армию по западному образцу начал дед Петра, Михаил Федорович, первый царь из династии Романовых (1613-1645): он начал массово нанимать иностранных специалистов. Уже в Крымских походах Голицына в 1680-е годы «полки нового строя» (то есть созданные из русских солдат европейцами и по европейскому образцу и руководимые опять же европейцами) были главной ударной силой русской армии.

Наемные офицеры составляли большинство населения Немецкой слободы в Москве. С виду это был ни дать ни взять городок где-нибудь в Германии. Традиция «немецких слобод» появилась еще при Иване Грозном, но в XVII веке это была уже фактически не слобода, а полноценное городское предместье с населением в несколько тысяч человек. Среди его обитателей было уже немало «москвичей» во втором-третьем поколении. Подростком Петр жил в Преображенском дворце, отделенном от Немецкой слободы неширокой речкой Яузой, и это соседство, по единодушному мнению современников и потомков, сыграло решающую роль в его судьбе — и, может быть, в судьбе России.
 

Есть расхожее мнение, что Петр отправился в 1697 году в Великое посольство, чтобы поучиться уму-разуму. На самом деле у него была вполне конкретная цель: найти союзников для войны с Турцией. Но по ходу дела Петр убедился, что западным державам не до Турции: французский король Людовик XIV развязывал одну войну за другой; Австрия, главный стратегический противник Людовика, явно не собиралась воевать на два фронта. Но в то же время царю представилась возможность составить коалицию против другого стратегического противника — Швеции: на нее точили зубы и ближайшая соседка Дания, и новый польский король Август II, одновременно правивший Саксонией.

Вернувшись из Великого посольства, Петр приступил к созданию армии, которая должна была противостоять шведской — лучшей в Европе. Во-первых, он упразднил стрелецкое войско. Популярна «психоаналитическая» версия, будто Петр, все детство которого прошло среди стрелецких бунтов, иррационально боялся и ненавидел стрельцов. Но скорее всего, он руководствовался исключительно соображениями военной эффективности: «новый строй» давно уже доказал свои преимущества перед полурегулярной стрелецкой организацией, вот Петр и перевел на него армию полностью. Во-вторых, царь стал ежегодно проводить рекрутские наборы — по одному человеку с 20 дворов, что давало около 30 тысяч войска за раз. Так русская армия стала регулярной.

Это не возымело мгновенного эффекта. В 1700 году Петр отправил наспех обученное войско осаждать Нарву, не обеспечив должным образом тыл, и шведы одной ловкой операцией его разгромили. Но несколько лет кропотливой работы обеспечили успех кампании 1708-1709 годов, увенчанной победой под Полтавой. Всего же Петр воевал со Швецией 21 год, победил ее, лишив статуса великой державы, а также приобрел современную Эстонию, часть современной Латвии с Ригой, Ингрию (область по берегам Невы), Карелию и часть Финляндии до Выборга.
 

В продолжение этой войны на оккупированном побережье Петр лихорадочно строил военно-морской флот. Первая победа России в морском сражении — у мыса Гангут в Финляндии — датируется 1714 годом. К этому времени Петр располагал уже сотнями галер на Балтике, а к концу его правления в составе флота было больше сотни парусных боевых кораблей, в том числе 25 линейных. Что касается быстроты и эффективности создания флота, достижения Петра поистине умопомрачительны: будучи в начале его правления сугубо континентальной державой, Россия спустя всего 25 лет стала доминирующей силой на Балтике.

Из 35 лет царствования Петра лишь 1724 год был мирным, а за все остальное время Ключевский насчитал лишь 13 мирных месяцев. Закаленная в этих нескончаемых войнах русская армия стала одной из лучших в Европе — и оставалась таковой на протяжении всего XVIII и значительной части XIX века. Базовые принципы организации армии, заложенные Петром, в том числе рекрутчина, сохранились вплоть до реформ Александра II во второй половине XIX века.

Именно война была двигателем всех петровских преобразований. Военную реформу царь затеял для того, чтобы на равных тягаться с лучшей в Европе шведской армией; налоговую — чтобы оплачивать военные расходы; административную — чтобы обеспечить управляемость страной и собираемость налогов в условиях непрекращающейся войны.

Рождение бюрократии

Петр первым из русских правителей принял титул императора. Впрочем, строго говоря, царь (неофициально так называл себя еще великий князь Иван III в конце XV века, а официально — Иван Грозный с 1547 года) — тоже императорский титул (производный от «цезаря/кесаря»). При всех своих симпатиях к Западной Европе, где на рубеже XVII–XVIII веков возникали идеи и даже практика (в той же Швеции) мирного ограничения монархии, Петр и не думал отказываться от самодержавия — более того, презрительно отзывался об учреждениях типа английского парламента. Заимствуя стройную шведскую бюрократическую систему, он вычистил из нее все, что хоть чуть-чуть умаляло полновластие монарха.

В 1697 году Петр первым из русских государей отважился покинуть страну, оставив в Москве заместителя — «князя-кесаря» Федора Ромодановского, всемогущего, безжалостного и по-собачьи преданного начальника Преображенского приказа (тайной полиции). Впоследствии, пока царь носился по всей стране, командуя войсками и затевая все новые грандиозные проекты, текущими делами ведал коллегиальный орган — Сенат.

К началу правления Петра русская административная система состояла из приказов — это были, собственно говоря, даже не ведомства, а государевы порученцы, действующие по наказу «ведать» ту или иную отрасль, территорию или группу населения. Органическое развитие государственного аппарата уже в правление Алексея Михайловича и Федора Алексеевича приводило к «кристаллизации» приказов в полноценные ведомства с определенными функциями и штатом: Посольского (иностранные дела), Иноземского (иностранцы, живущие в России), Дворцового (обеспечение царского двора), Казенного (государственная казна), Разрядного (армия), Поместного (землевладения служилых людей). Еще в 1682 году царь Федор Алексеевич отменил местничество — систему распределения должностей в зависимости от знатности. Эта система почти исключала возможность хорошей военной или административной карьеры для талантливого человека, если он не был выходцем из родовитой семьи.
Приказная система вполне соответствовала стилю правления Петра: он тоже предпочитал действовать через порученцев. Отмена же местничества Федором Алексеевичем позволила ему при этом не оглядываться на клановые традиции и боярскую спесь. Лишь во второй половине своего правления, в 1717-1718 годах, Петр решил, так сказать, форсировать создание в России бюрократического аппарата — и учредил коллегии. Функционально это были, собственно говоря, сильно укрупненные приказы. Еще раньше, в 1715 году, царь подписал указ, впервые закреплявший зарплаты должностных лиц, получаемые из казны, — с этого момента можно отсчитывать историю русской бюрократии.
 

Введение в 1722 году Табели о рангах, регламентирующей военные и бюрократические карьеры, было, собственно говоря, завершающим штрихом административной реформы, начатой с отмены местничества Федором Алексеевичем. Целью этой реформы было снять карьерные ограничения для незнатных людей и сделать критерием продвижения по службе не происхождение, а заслуги и выслугу. Формально — получилось. Фактически же лишь сам Петр мог себе позволить произвести бывшего пирожника Александра Меншикова в генерал-фельдмаршалы, а бывшего крепостного Алексея Нестерова — в обер-фискалы. В дальнейшем высшие чины, уже не по закону, а по традиции, остались «зарезервированы» за представителями знатных родов.

Сплошное разорение

Чтобы обеспечить новую армию оружием и снаряжением, нужны были деньги. Кроме того, деньги нужны были на строительство флота, на строительство городов (кроме Петербурга, были еще, например, Таганрог, Липецк, целая россыпь городков на Урале), на рытье каналов (например, Вышневолоцкого, Ладожского и так и не достроенного тогда Волго-Донского), на прокладку дорог, на наем иностранных специалистов.

При этом, как уже было сказано, экспортная торговля, составлявшая основу государственных финансов, на протяжении вот уже целого столетия хирела. Еще в середине XVII века Афанасий Ордин-Нащокин, «премьер-министр» при царе Алексее Михайловиче, пытался оживить торговлю, вводя в России институты европейского меркантилистического капитализма, прежде всего купеческие общества взаимного кредита. Не помогло.

Петр не стал изобретать велосипед и принялся множить монополии: винная, соляная, табачная, меловая, потом на деготь, на рыбий жир, на сало, даже на дубовые гробы. Все это давало краткосрочный рост доходов, но потом соответствующие отрасли быстро приходили в упадок, и снова нужно было придумывать способы пополнения казны. Ту же винную монополию, введенную в 1696 году, Петру пришлось отменить уже в 1716-м — водка стала кончаться.

Наконец, царю пришлось — едва ли не впервые в русской истории — всецело положиться на налоговые поступления. В 1724 году, уже под конец своего правления, Петр ввел подушную подать: 80 копеек в год с каждой крепостной души мужеска пола (включая младенцев и стариков), с государственных крестьян — дополнительно по 40 копеек. Причем, ради простоты налогового администрирования, помещики должны были вносить подати за своих крепостных, а потом взимать с них соответствующую плату вместе с оброком и барщиной. При этом Петр направо и налево раздаривал поместья своим соратникам — одному только Меншикову подарил в общей сложности около 100 тысяч душ. Именно при Петре доля крепостных в населении России перевалила за 50 процентов. Так крепостное право стало основой государственной финансовой системы.
Население России не привыкло к серьезному налогообложению. Раньше оно платило подворную подать, и сплошь и рядом к визиту сборщиков налогов несколько домов обносили общим забором, чтобы считаться одним двором. Сборщики обычно закрывали глаза на подобные ухищрения, поскольку налоги не были основной статьей государственных доходов и начальство не выставляло строгих планов по сборам. Неудивительно, что петровское налогообложение современники воспринимали не иначе как разорение.
 

В результате налоговой реформы доходы казны поначалу выросли более чем вдвое, но все равно покрывали лишь две трети расходов. На протяжении всего петровского царствования дефицит государственного бюджета покрывался чеканкой новой монеты, для чего в огромных количествах закупалась, в том числе импортировалась, медь. Рыночная цена меди к концу правления Петра упала до 6 рублей за пуд — при этом из пуда меди чеканили монет номиналом на 40 рублей. Мало того что эти необеспеченные деньги стремительно обесценивались — их еще и было исключительно выгодно подделывать. К концу петровского царствования чуть ли не половина медных монет, ходивших в России, были фальшивыми — дополнительный источник громадной инфляции.

И как будто всего этого было мало, крестьян тысячами гоняли на принудительные работы — на добычу руды, на строительство Петербурга, на рытье каналов. Россия буквально надорвалась.

Характернейший пример неосмотрительной экономической политики Петра — уральская горнозаводская промышленность. Сначала, в 1702 году, он отправил туда монопольным частным подрядчиком Никиту Демидова. Потом, обнаружив, что металла не хватает и обходится он подозрительно дорого, послал следом Василия Татищева — уже в качестве государственного организатора. Противостояние частных и казенных заводчан регулярно доходило до мордобоя, время от времени они даже разоряли караваны продовольствия, идущие на заводы враждебной стороны. Татищев и Демидов наперебой обвиняли друг друга во взяточничестве и лихоимстве. Между тем, обеспеченность русской армии уральским чугуном была признана достаточной уже в 1716 году, а вот медь приходилось импортировать еще около трех десятилетий. Мало-мальский порядок на Урале навели лишь к середине XVIII века.

Недоученная империя

В 1670-1680-е годы две конкурирующие группы просветителей — с одной стороны, греки Софроний и Иоанникий Лихуды, с другой — выходцы с западных окраин Руси Симеон Полоцкий и Сильвестр Медведев — создавали в Москве систему школ. Те и другие отталкивались от опыта иезуитов, построивших лучшую образовательную организацию в мире по состоянию на XVII век.

В период с 1682 по 1687 годы по образу и подобию европейских университетов было создано первое русское высшее учебное заведение — Славяно-греко-латинская академия. Именно она оставалась на протяжении всей первой половины XVIII века самым престижным учебным заведением, а вовсе не созданный Петром первый российский университет. Например, Михаил Ломоносов в 1730-м отправился учиться именно в академию просто потому, что университет этот фактически не работал. А реально функционирующего университета России пришлось ждать до самого 1755 года — и появился он опять же в Москве, а не в Петербурге.

Академия же наук, основанная Петром, представляла собой колонию ученых иностранцев, которые жили обособленно, общаясь почти исключительно между собой и не будучи интересными никому, кроме самих себя.

В отличие от Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, планомерно создававших полноценную систему образования — от начальных школ до Славяно-греко-латинской академии, — преобразования Петра и в сфере просвещения носили хаотический и сиюминутный характер. Понадобились кадры для флота — основал Навигацкую школу (причем, поскольку Петербурга еще не было, в континентальной Москве); понадобились писари на уральских заводах — основал там несколько школ, где обучали грамоте. В 1730-е годы, готовя свой проект образовательной реформы, Василий Татищев насчитал на всю многомиллионную империю около 2 тысяч учащихся.

Поколение «птенцов гнезда Петрова» не создало ни великой русской литературы, ни великой русской науки, ни великой русской философии. В сфере просвещения, как и во многих других сферах, потребовалось много времени и усилий, чтобы петровские учреждения по-настоящему ожили и заработали.

Вместо заключения

«Темную сторону» петровских преобразований, их верхушечность, непоследовательность и незавершенность с готовностью признавали даже самые горячие поклонники царя, вроде того же Пушкина. Они оправдывали кумира великими целями и тяжелыми обстоятельствами.
 

Вопрос о «цене преобразований» — очень каверзный. Вроде бы понятно: приходилось многим жертвовать, иначе Россия бы просто загнулась — ее или завоевали бы соседи, имеющие более мощную армию, или превратили бы в колонию те, кто больше преуспел в торговле. И все же доведя до нищеты и рабского состояния половину населения страны, выжав все соки из крестьянства к началу XVIII века, поторопившись с созданием Академии вместо нормальной системы образования, Петр «закрыл» едва ли не больше возможностей, стоявших перед Россией в ту эпоху.

Из великих целей, стоявших перед Россией в конце XVII века, Петр в полной мере достиг, собственно говоря, одной: создал армию. Наполнение казны из-за массового разорения крестьян оставалось гигантской сложностью на протяжении всего XVIII века. В области просвещения — в лучшем случае, добился кое-каких подвижек. В общем, получается вполне себе рутинное царствование, в ходе которого более или менее эффективно решались текущие государственные задачи. Славянофильское представление, будто Петр по прихоти разрушил самобытную и цветущую русскую цивилизацию, оказывается столь же несостоятельным, как западническое — будто он создал Россию из ничего.

Страница 1 из 12